Рекомендуемая литература - Добжанский Ф. Мифы о гентическом предопределении и о tabula rasa // Человек. 2000.№8 Рекомендуемая литература мея Учебный сайт

Рекомендуемая литература - Добжанский Ф. Мифы о гентическом предопределении и о tabula rasa // Человек. 2000.№8




rekomenduemie-istochniki-uchebno-metodicheskij-kompleks-po-discipline-ugolovnoe-pravo-osobennaya-chast-dlya-specialnosti.html
rekomenduemie-normi-potrebleniya-produktov-pitaniya-dlya-stolovih-pri-obsheobrazovatelnih-shkolah-v-den-na-odnogo-pitayushegosya.html

Рекомендуемая литература


Я не снабдил статью библиографией. Однако представляется по­лезным дать рекомендации для тех, кто хотел бы получить более под­робную информацию по проблемам, обсуждаемым в статье.
Миф о генетическом предопределении развит в книге: Darlington C.D. The Evolution of Man and Society (L., 1969) и в его же более крат­кой статье: Race, Class, and Culture (в книге: Biology and the Human Sciences. Oxford, 1972). Классическое изложение мифа о tabula rasa см. в книге: Watson J.B. Behaviorism. (N.Y., 1924). В книге: Kamin L.J. The Science and Politics (Potomac, 1974) дано крайне тенденциозное совре­менное толкование этого мифа.
Тщательный и вдумчивый обзор множества часто противоречивых данных с похвально объективными указаниями на места, требующие дополнительных исследований, представлен в книге: Loehlin J.С., Lindzey G; Spuhler J.N. Race Differences in the Intelligence (San Francisco, 1975). Мной написана небольшая книга: Genetic Diversity and Human Equality (N.Y., 1973), в которой сделана попытка изложить, по возмож­ности просто, основные принципы генетики и эволюционной биоло­гии, существенные для понимания различий между людьми. Книги:
Jensen A.R. Genetics and Education и Educability and Group Differences (N.Y., 1972, 1973) возбудили активную критику, но в них содержится множество данных, которые непредвзятый ученый не может игнори­ровать. Кое-что из анти-дженсеновской полемической литературы собрано в антологии: Race and IQ (L.—N.Y., 1975). Красноречивый и справедливый отпор искажениям генетики дан в двух статьях: Scarr-Salapatek S. Unknowns in the IQ Equation и Race, Social Class and IQ (Science. 1971. V. 174. P. 1223-1228; 1285-1295).
Перевод с английского В. ИВАНОВА
Смит Р. ЧЕЛОВЕК МЕЖДУ БИОЛОГИЕЙ И КУЛЬТУРОЙ // Человек.–2000.–№ 1.–С. 25–
На протяжении двадцатого века на Западе взгляды на роль биологического и культурного в природе человека резко рас­ходились между собой. Смена мнений по этому вопросу напо­минает колебания маятника от одного полюса к другому. Так, в 1900 году и ученые и широкая публика были убеждены в том, что сердцевина человеческой природы задана от рожде­ния — в особенности, в той ее части, которая определяет ин­дивидуальные и групповые различия. Но уже к 1930—40-м го­дам все большее число ученых разделяли мнение о подавляю­щем значение среды и верили в то, что разгадку человеческой природы даст культура. Агрессивная политика того времени (фашистские и националистические заявления о том, что ключ к социальным проблемам лежит во врожденных расовых хара­ктеристиках) только усиливала веру в важность культуры. В это же время политики в Советском Союзе делали акцент на историческом происхождении, гибкости и податливости чело­веческой натуры. Вплоть до 1970-х годов большинство на За­паде стояло на той точке зрения, что понимание человеческих действий невозможно без знания культуры и законов развития общества. Однако в наше время сложившийся консенсус нару­шен. Появляется большое количество работ, в которых ут­верждается приоритет биологии и наследственности в пони­мании социума и индивидов.
Думается, спор между биологией (или наследственно­стью) и культурой (или средой) в своей основе ложен. Наша конкретная "природа" формируется в результате развития че­ловека в специфической исторической "культуре". Тем не ме­нее, спор продолжается, и различия во взглядах на значение каждого измерения остаются весьма реальными. Разница во взглядах связана с ценностными различиями, и полемика часто оказывается весьма эмоциональной. Именно поэтому полезно заглянуть в историю этих дебатов. Существует много ее аспе­ктов — например, можно говорить об истории понятия интел­лекта и его измерения — но я остановлюсь лишь на одном: на (26) том, как биологические категории привлекались для интер­претации феноменов культуры.
Людям на рубеже XIX и XX веков казалось, что теория эволюции установила, наконец, преемственность между при­родой и человеком, между естественными науками и науками о человеке. Принцип преемственности сторонники теории эволюции всегда считали наиважнейшим, хотя ясности в том, как его применять, у них не было. К тому же, многие — в том числе из тех, кто разделял теорию эволюции — не думали, что преемственность между человеком и животными означает, что человека следует изучать наравне с другими частями при­роды, а науки о человеке — считать отраслью естественных наук.
Характерные для XIX века спекулятивные реконструкции анатомической, психологической и социальной эволюции че­ловечества привели к тому, что в начале следующего столетия эволюционные идеи оказались скомпрометированы в глазах многих гуманитариев. Работы Дюркгейма в социологии, Ма­линовского в социальной антропологии и Соссюра в лингвис­тике касались современных структур и процессов и исключали эволюционное измерение. Однако на науки о человеке про­должали оказывать влияние по меньшей мере две магистраль­ные идеи XIX столетия. Во-первых, удерживала свои позиции вера в значение эмпирических методов', Малиновский, к при­меру, защищая идею основанной на полевых исследованиях антропологии, опирался на взгляды философа науки и позити­виста Эрнста Маха. Во-вторых, биологию и науки о человеке продолжала связывать функционалистская установка — т. е. объяснение через отношение частей к целому: например, ин­терпретация отдельных действий людей через их образ жизни в целом или их положение в обществе. Такая объяснительная схема примиряла широкие философские представления о це­лостности с конкретными эмпирическими исследованиями и поиском объективных методов.
К середине века, однако, господствующее мнение резко разделило природу и культуру, биологию и науки о человеке как по интеллектуальным, так и по моральным основаниям. Как писал в 1930-х годах архитектор неодарвинистского син­теза Ф. Добжанский, "некоторые биологи снова и снова ставят себя в смешное положение, навязывая такое решение социальных и политических проблем, которое основано на идее, что человек — это только животное. Какую опасность могут представлять такие ложные ключи к загадкам человека, показывают последствия всего одной ошибки — расовой теории"'. Подобные замечания, однако, не остановили попыток доказать с опорой на эволюционную теорию именно ту идею, которую критиковал Добжанский. Все же тезис, согласно ко­торому науки о человеке — это отрасль биологии, вплоть до 1970-х годов не получал широкого распространения.
(Настоящая статья подготовлена автором на основе его монографии: the Fontana History of the Human Sciences. L.: Fontana Press, 1997.
1. Цит. по: Greene J.C. Darwin and the Modern World View. Baton Rouge: Louisiana State Univ. Press, 1961. P.101. Статью Ф.Добжанского “Мифы о человеческом предопределениии и о tabula rasa см. в этом номере: с.5)
(27)
В середине века естественные науки и науки о человеке условно разделили свои полномочия: первые занимались при­родой, вторые — культурой. Сами эти категории, однако, вызывали вопросы. В самом деле: что такое "культура", если не "шапка", общий термин, в который включалось все то, что 0зучали гуманитарии и что не входило в естественные науки? Американский антрополог А.Л. Кребер (A.L. Kroeber, 1876-1960) в своем известном учебнике определил культуру как "набор феноменов, которые неизменно возникают там и тогда, где и когда человек появляется в природе... и которые необходимо изучать в сравнении, с равных позиций и без пред­взятости"2.(Ibid. P. 112) Однако эта формулировка, скорее, обозначала сферу исследования, нежели проясняла понятия. В 1952 году Кребер вместе с Клайдом Клукхоном (Clyde Kluckhohn) пред­принял смелую попытку дать обзор значений слова "культу­ра", разделив культуру и индивидуальное поведение как пред­меты разноуровневых объяснений. Авторы пришли к обосно­ванному выводу, что, хотя само понятие необходимо для клас­сификации и объяснения человеческой активности, общая теория культуры отсутствует. Было или нет понятие культу­ры достаточно четким, — оно находилось в согласии с господ­ствующим мнением, что науки о природе и науки о человеке (или культуре) различны. Еще один антрополог из США, Эш-ли Монтегю (Ashley Montague), писал, что у человека "нет ин­стинктов, потому что то, что он есть и чем стал, приобретено из культуры, из сотворенного им самим окружения, перенято у других людей"3. (Цит. по: Degler C.N. In Search of Human Nature: The Declane and Revival of darvinizm in American Social Though. N.Y.: Oxford Univ. Press, 1991. P.209)
В середине века акцент на культурном происхождении че­ловеческой природы сохранялся, поскольку был связан с наде­ждами на улучшения в обществе с помощью "правильной" со­циальной политики. В этот период политику в таких странах как Нидерланды и Швеция определяли социал-демократы, за­дачей которых было попечение об общественном благососто­янии. В то же время страх перед биологическими объяснения­ми человеческих различий — наследие Третьего Рейха — за­ставил почти полностью замолчать теории об ином, некультурном происхождении различий между людьми. В 1930-х го­дах в Великобритании, например, евгенические идеи были ши­роко распространены среди специалистов; в числе выдающих­ся ученых, которые их поддерживали, — статистик и биолог Рональд А. Фишер (Ronald A. Fisher), математик Пирсон (Pearson) и психолог Спирман (Spearman). На протяжении 1930-х годов эти идеи постепенно исчезают из публичного об­суждения. Когда позднее лидер Евгенического общества К. П. Блэкер (С. Р. Blacker) попытался вновь привлечь внима­ние к деятельности Общества, ему пришлось сделать все возмож­ное, чтобы отграничить проблемы научного исследования на­следственности от политических вопросов государственного кон­троля за ней. И все же, идея о врожденном характере челове(28)ческих способностей и биологическом фундаменте челої ской природы получала авторитетную поддержку, в частности, в работах Берта (Burt) и Айзенка (Eisenck) о биологической основе интеллекта и личности.
В конце 1960-х годов аргументы в пользу биологии внок стали занимать воображение публики и проникли в науки. Исследователи черпали вдохновение в естественной истории и глубоко укоренившейся традиции сравнивать человека животных — традиции, существовавшей еще до Дарвина и вй чившей подкрепление в его работах. Хотя в ХIХ веке изучение животных и растений стало академической дисциплиной, ли тели природы (а иногда и ученые) продолжали интересовать традиционной естественной историей. Исследования живот растений в естественной среде, а также изучение индивидуальности животных, в особенности домашних, стали необычайно популярны, а исследователи получали видимое удовольствие от t нения повадок животных и поведения человека. Зоопарк и і стали местом, где сошлись вместе интересы ученых и общности. В 1940-е годы новая наука — этология — объединили естественную историю, с ее терпеливым изучением животных в натуральных условиях, и университетскую лабораторную науку. Затем, в 1970-е годы группа выступила с идеей социобиологии — дисциплины, приз шей соединить теорию естественного отбора, этологию и зв о человеке; они намеревались включить науки о человеке в < логию. Социобиологи считали, что единства знания, отсутсї которого в науках о человеке столь очевидно, можно достач лишь проводя последовательно идею о единстве человека и s люционирующей природы, — иными словами, переосмыслив культуру с позиций биологии.
Корни этологии уходили в период до начала Первой Щ вой войны. Хотя модель научной биологии тогда задавал^ бораторные исследования, отдельные ученые и знатоки ей ственной истории стремились к менее аналитическому, бол непосредственному знанию о живой природе. В Англии, лиан Хаксли (Julian Huxley, 1887-1975), внук "бульдога" J. на, Томаса Генри Хаксли (Thomas Henry Huxley), провел < шее впоследствие знаменитым полевое исследование повея ния птиц. Оскар Хейнрот (Oscar Heinroth, 1871-1945), в 192 годах бывший директором Берлинского зоопарка, вьіступі критикой самой идеи зоопарков и подчеркнул разницу

мея

поведением животных в дикой природе и искусственно сф{ мированньш поведением в неволе. Хаксли и Хейнрот при} вали главную ценность "естественному" поведению живої что было чуждо, например, американскому бихевиоризму '. сравнительной (зоо-)психологии. Желание познать "естесі венное животное" 'находило параллели в морали и эстетичской доминанте общества, которое отдавало предпочтение натуральному перед искусственным.
(29)
Что противопоставление с особой силой зазвучало в индуст-^пкяо-уобанистическую эпоху. Коллега Хейнрота Якоб фон Икскюль (Jakob J. von Uexkull, 1864-1944), директор Гамбургского зоопарка между 1925 и 1944 годами, ввел понятие Umwelt — мира, доступного сенсорным и моторным возможностям животного. Изучение животных он понимал как творческое воссоздание ученым их мира. Подобные же идеи развивали датчанин Ни­колае Тинберген (Nikolaas Tinbergen, 1907-1988) и австриец Конрад Лоренц (Konrad Lorenz, 1903-1989). Они разработали строгие способы наблюдения за животными, не подозревающими о при­сутствии человека, прояснили понятие инстинкта и начали иссле­дования наследственных моделей поведения. Деятельность Тин-беогена в Англии, куда он переехал после заключения в концла­гере во время войны (ему была предоставлена кафедра зоологии в Оксфордском университете), способствовала выделению это­логии в самостоятельную дисциплину. Впоследствие она стала взаимодействовать с американской сравнительной психологией. Что касается Лоренца, то благодаря своим занимательным исто­риям о животных ("Er redete mit dem Vieh, den Vögeln und den Fische", 1949, в русском переводе — "Кольцо царя Соломона"), а также многолетним исследованиям серого гуся, – он приобрел широкую аудиторию по обе стороны Атлантического океана.
В карьере Лоренца отразилась моральная и эстетическая неоднозначность критики, которая была адресована совре­менной цивилизации и упрекала ее в "неестественности". Когда Лоренц сравнивал домашних животных с дикими и от­мечал потерю у первых инстинктивной жизненной силы, это было комментарием к тому, что и он, и многие другие вос­принимали как исчезновение из современной жизни "естест­венных" ценностей. Руководствуясь идеалистическими моти­вами, разочаровавшись в индустриальной цивилизации и, воз­можно, на какое-то время поверив партийным ораторам, что немцы смогут вернуться к своим "естественным корням", в 1930-х годах Лоренц вступил в нацистскую партию. В 1940 году он получил место в университете Кенигсберга. В своих тогдашних статьях он связывал биологические теории с на­цистскими интересами, в частности, со стремлением очистить Volk (народ) от дегенеративных тенденций. Он проводил па­раллель между "чистотой природы" и идеалами "очищения", которые часть интеллектуалов связывала с национал-социализмом. Его работы, однако, не получили партийной под­держки. В 1939 году Лоренц сравнивал одомашнивание жи­вотных с вредным влиянием жизни в городах, а в 1963 году
интерпретировал политическую активность в терминах зрушений агрессивных инстинктов. "Агрессия, — писал он, ~~ это такой же инстинкт, как и все остальные, и в естест­венных условиях так же, как и они, служит сохранению жизни и вида. У человека, который собственным трудом слишком быстро изменил условия своей жизни, агрессивный ин(30)стинкт часто приводит к губительным последствиям... Этология знает теперь так много о естественной истории агрессив­ности, что уже позволительно говорить о причинах некото­рых нарушений этого инстинкта у человека"4. (Лоренц К. Агрессия (так называемое “зло”). М.: Прогресс, 1994. С.6)
За книгой Лоренца об агрессии последовала серия исследо­ваний таких авторов, как Роберт Ардри (Robert Ardrey), Дес-монд Моррис (Desmond Morris), а также более осторожных в выводах замечательных ученых — Робина Фокса (Robin Fox) и Лионеля Тайгера (Lionel Tiger). Все они находили у животных человеческие черты, такие как агрессивность, территориаль­ные притязания, способность к выражению эмоций. Эти работы собрали свою аудиторию, — невзирая на критику, а может быть, как раз из-за нее: со стороны гуманитариев, которые подчеркивали значение социальных и политических детерми­нант человеческих действий и опыта. Отыскать основу для человеческих действий за пределами политики, дать прочный фундамент человеческой природе, — это стремление, и без того привлекательное, нашло поддержку в риторике об объек­тивном биологическом наблюдении. Сторонники новой, био­логической, антропологии обвинили своих критиков в бездум­ном отвержении биологического измерения и назвали их "ле­вые" симпатии в политике примитивным "коленным рефлек­сом". Критики, в свою очередь, заявляли, что биологический детерминизм на руку тем, кто хочет оправдать существующее политическое неравенство и социальную несправедливость. Эта полемика проходила одновременно с дебатами о коэффи­циенте интеллекта и о наследственности, и многие ученые участвовали и в той, и в другой дискуссии.
Именно на этом фоне появилась книга Эдварда О. Уильсона "Социобиология: новый синтез" (Wilson Е.0. Sociobiology:
The New Synthesis, 1975), за которой последовала полемиче­ская, предназначенная для широкой аудитории работа "О че­ловеческой природе" ("On Human Nature", 1978). Уильсон — биолог из Гарвардского университета, специалист по социаль­ной жизни муравьев — задался целью создать новую науку — социобиологию, которую он определил как "систематическое исследование биологической основы всех форм социального поведения, у всех организмов, включая человека". Амбиции Уильсона впечатляли: он собирался реформировать этику, гу­манитарные и социальные науки, а также биологию человека, все это — на основе "подлинно эволюционистского объясне­ния человеческого поведения". Выбор термина "социобиология" ясно передавал его веру в то, что общественные отноше­ния могут быть поняты биологически, иными словами, что в основе их лежат, по выражению самого Уильсона, стратегии "человеческого животного" на выживание. Он считал, что ис­пользование знания, полученного биологией, — одна из самых передовых стратегий, которые может предложить сама приро­да. "Наука, — писал он, — скоро сможет изучать происхожде(31)ние и значение человеческих ценностей, лежащих в писании этических заповедей и большей части политической практи­ки". В конечном счете, считал Уильсон, даже научному разу­му, однако, придется столкнуться с ограничениями, наклады­ваемыми нашей эволюционной наследственностью. Только она определяет "базовые правила человеческого поведения", — или, по-другому выражаясь, "существует предел, лежащий, может быть, ближе, чем нам дано осознать, за которым био­логическая эволюция начнет поворачивать культурную эво­люцию вспять"5. (Wilson E.O. On Human Nature. Camb., MA: Harvard Univ. Press, 1978. Pp.X, 5, 96, 80.)
В своих публикациях Уильсон конкретизировал те спосо­бы, с помощью которых, как он полагал, на основе теории ес­тественного отбора можно предсказывать человеческое пове­дение. К примеру, социобиологи объясняли запрет на инцест и стремление женщин выходить замуж за более богатого и знатного (или, по крайней мере, за равного) по положению и состоянию мужчину как составной элемент наследственной стратегии. Таковой они считали стратегию сообщества охот­ников и собирателей на избежание вредных последствий близ­кого скрещивания и увеличение способности к воспроизводст­ву. Уильсон также сравнивал подобные современные сообще­ства с ранней стадией эволюции человечества. Он выбрал че­тыре категории поведения: агрессию, секс, альтруизм и рели­гию, назвав их "элементарными", и предложил анализировать каждую как часть наследственной стратегии социального жи­вотного на выживание.
Подобно многим натуралистам и специалистам по общест­венным наукам в XIX веке, Уильсон считал, что приобретен­ное в эволюции знание, которое на современном языке он на­зывал знанием генетических стратегий, лежит в основании всей науки и служит руководством к действию по общему бла­госостоянию. "Гены держат культуру на поводке. Поводок этот довольно длинный, но он с неизбежностью будет сдержи­вать ценности в соответствии с их влиянием на генетический пул... Человеческое поведение — как и более глубоко лежа­щая способность эмоционального реагирования, которая нас побуждает и нами руководит — это циклическое устройство, посредством которого генетический материал человека был и будет сохраняем в неизменности. Доказать, что нравствен­ность имеет более важное конечное назначение, невозмож­но"6. (Ibid. P. 167) Уильсон со своими единомышленниками-социобиолога-ми считали генетические стратегии самым важным "крае­угольным основанием" человеческой природы и интерпрети­ровали нравственность — как и культуру вообще — только в ракурсе ее значения для эволюции.
Для многих критиков социобиологии подобные высказы­вания были актами откровенного дисциплинарного империа­лизма, более того, грубого сведения человеческой сущности к единственному "краеугольному" биологическому измерению.


mpedagog.ru